Недавно The Village писал о новой протестной музыке, которая «не против Путина», точнее, не только против Путина. Новые политические спектакли тоже устроены сложнее, чем простое выражение недовольства тем, как ведет дела государство. Но на самом деле они в одном ряду с летней волной студенческих протестов, все набирающими силу феминистскими инициативами и даже появлением Греты Тунберг. Рассказываем, на какие современные идеи опирается новый театр и как распространяет их.

Текст

Ольга Тараканова

Давайте для начала назовем несколько из лучших (и вроде бы очень разных) премьер за последние пару лет. Начнем с самой масштабной и мучительной: в четырехчасовой «Родине» Андрея Стадникова, Дмитрия Власика, Шифры Каждан и Вани Боуден зрители сидят на пирамиде, а сверху читают расшифровки заседаний российской Госдумы, речи Сталина и партфункционеров, а еще автобиографию Льва Троцкого.

Продолжим самой зрительской и даже доброй: «Правдивая и полная история Джека Потрошителя» «Театра взаимных действий» идет в пяти залах и пятью разными способами — от нескучной научной конференции до кукольного театра, — беспокоится о привлекательности зла и романтизации насилия. Упомянем самую радикальную: в «Саду» трио zh_v_yu исполнительницы делают тверк у горшков с растениями, но к концу освобождаются от гендера даже в глазах тех, кто поначалу наслаждается этим перформансом как порнографией.

Примерно такое же освобождение происходит в «Крике о тишине» Ольги Цветковой, который вроде как техничный и эстетский балет на основе древнекитайской философии, но переносит в будущее. И наконец, добавим нормкора: в «Стопроцентной любви…» Натальи Зайцевой и Арины Бойко двое актеров читают переписку двух студенток с удивительно душевным вниманием к их каждодневной жизни и еще к тому, как ей управляют стереотипы: эйджистские, сексистские, эйблистские.

«Родина»

Теперь вопрос: что между всеми этими спектаклями общего, кроме того, что про каждый из них The Village написал? Были рецензии, интервью, просто статьи — а сейчас уже ясно, что все эти события — часть большой волны, которая вот только сформировалась и скоро станет набирать силу.

В основе этой волны — новое понимание политического. Если говорить очень просто, то здесь не подойдет привычный лейбл «либералы», которым в российской политике обычно маркируют все протестное. Он и вообще протестам уже плохо подходит: в них все громче звучат голоса молодых левых, для которых марксизм — больше не триггер для воспоминаний о страшном советском, а интеллектуальный маст-хэв, из которого выросли почти все освободительные движения и идеи. То есть феминизм, инклюзия людей с особыми потребностями, экологическое движение, критика капитализма и экономического неравенства, квир-активизм, постгуманизм — все, что призывает замечать свои возможности и для начала не использовать их во вред тем, у кого возможностей меньше, а потом и менять мир так, чтобы возможностей было поровну.


Радикальные жесты уже не работают так, как работали в 2010-х


Но зачем все это театру — и зачем ему театр? Чтобы звучать живо. У теоретических текстов (да и даже у других форм искусства) есть такая опасность — терять контакт с аудиторией. А в театре собираются живые люди, не такие абстрактные, которые когда-нибудь прочитают книжку или сходят на выставку.

Вот, например, что говорит акционистка Катрин Ненашева, которая в составе группы «Груз 300» выпустила в прошлом году одноименный дебютный спектакль про пытки и на днях — «Рейв 228» про фальсификацию наркопреступлений. Она верит, что именно театр выведет российское политическое искусство из «уже не аморфного (после протестного лета), но все еще угнетенно-депрессивного» состояния. «Радикальные жесты уже не работают так, как работали в 2010-х, — говорит Ненашева. — Нужен новый язык разговора о власти, насилии и травмах. Третья волна акционизма, к которой я принадлежу, построена не на одноактном высказывании, а на долгосрочных проектах, которые меняют среду вокруг художников. И еще на живом разговоре и переопределении коммуникативных границ. Поэтому я и мои коллеги занимаемся именно спектаклями».

«Груз 300» и правда переопределяет границы, точнее, просто нарушает их: до их появления никто не мог представить спектакль, на котором зрителям предлагают сыграть друг с другом в шавку (один дает унизительные задания, другой выполняет их), а потом еще разбить бутылку почти в лицо, накричать матом или дать пощечину. Но это действительно куда более безопасная история, чем акционистское искусство. В соседней комнате на каждом спектакле даже сидит психолог. И главное — это именно театр: все строится вокруг долгого, медленного общения зрителей и актеров.

«Правдивая и полная история Джека Потрошителя»

Правда, чаще художники все-таки, наоборот, ищут способы общаться без насилия — какие-то альтернативы тому, как приходится разговаривать каждый день. Одно из самых перспективных направлений предлагает отойти от языка к телу, точнее, обратить на тело внимание. Про тело сегодня вообще нельзя не говорить: тут и харассмент, и бодипозитив, и новые гендерные нормы, например в моде. Но это оформленные, манифестарные идеи, а можно работать на клеточном уровне, тоньше.

«Мы создаем конструкции, в которых зрителям сложно уцепиться за смысл: назвать что-то и успокоиться. Наоборот, мы держим их внимание, чтобы они смогли по-новому увидеть, как взаимодействуют тела и объекты», — рассуждает Аня Кравченко, сокураторка питерской танцплощадки «Сдвиг». Антон Вдовиченко, еще один сокуратор (из четырех, вместе с Кравченко, Камилем Мустафаевым и Машей Шешуковой), добавляет: «Освободительные идеи заложены в современный танец на уровне метода. Без принятия и толерантности просто невозможно работать».

«Сдвиг» открылся только в 2017 году, но там непрерывно идут не только показы отдельных работ, а еще танцевальные классы, лаборатории, перформативные вечеринки. «Большая часть нашей аудитории ходит на классы, и мы показываем работы уже благосклонным, зараженным зрителям. Но со временем появляются те, кто ничего не видел, и они тоже включаются», — рассказывает Камиль Мустафаев, и это правда: я сама видела, как на «Ночи перформансов» во время диджей-сетов между работами аккуратно плясали буквально все, а кто все-таки не плясал — спокойно спал прямо на белом линолеуме.

«Я искренне верю в инклюзию как практику включения чего-то во что-то: от зрителя до маленького жучка — все могут участвовать в создании опыта», — формулирует, возможно, главную идею нового театра автор телеграм-канала «Пиши перформенс» Ваня Демидкин.

Строго говоря, инклюзивным театром называют тот, в котором участвуют или который делают особые люди. Это тоже все более заметная территория, и работы на ней все более осмысленные, все реже бездумно эксплуататорские. Большие сцены открываются глухим актерам и спектаклям на жестовом языке, подростки с РАС общаются со зрителями о текстах Введенского и Хармса, современный танец ищет условия, в которых пластика исполнителей с ДЦП становится нормой и образцом для остальных, ну и так далее. Идут крупные фестивали и появляются новые, все на центральных площадках: Театр наций, Центр имени Мейерхольда, «ЗИЛ».


Бюджет «Стопроцентной любви...» — что-то около 10 тысяч рублей


А как метафора инклюзия, или, проще говоря, открытость непривычному, определяет в новом театре вообще все. Совсем простые вещи: спектакли идут уже не только на сценах, а в клубах, полях, музеях. Процесс создания (вот это особенно важно): теперь все меньше авторитарных режиссеров-лидеров, все больше горизонтальных команд, где все соавторы. «У нас не было субординации и вертикали, иерархии и порядка. Мы с Женей (Казачковым, драматургом. — Прим. ред.) вместе все разбирали, монтировали, придумывали. Конечно, спорили, но так и родили что-то совместное», — рассказывает режиссерка Вика Привалова о том, как возник «Мам, привет», передвижной спектакль-выставка про болезненные отношения взрослых детей с матерями. И главное, кто теперь делает театр: не режиссеры, а журналисты, ученые, пиарщики, активисты — в общем, люди со стороны, зато с живым опытом.

Снижение входного порога (точнее, его перемещение в другую плоскость) — это даже не свойство, а причина всей этой новой волны. Раньше нужно было театральное образование: пять лет в герметичном мире после вступительных, о которых почитаешь — и волосы дыбом. А теперь нужны свежие идеи, смелость, ну и какая-то насмотренность — понимание, как расположить себя среди других спектаклей, которых все больше. То есть театр теперь делают так же, как пишут инди-музыку.

«Почти все в спектакле собрано по крупицам и по бартеру», — продолжает Привалова. В ее спектакле участвуют старые столы, стулья, трюмо, шкафы, но еще аудиогид в приложении, которое вообще-то создано для экскурсий по городу. Сайт для спектакля Вика — еще и дизайнерка — тоже верстала сама, сама занимается продажами, но и это не предел. «Бюджет „Стопроцентной любви...“ — что-то около 10 тысяч рублей», — называет совсем уж невообразимую сумму Наталья Зайцева: портативная колонка — ее собственная, проектор — друзей, плащи с надписями «Не плачь» и шарф «Скучно» продал по себестоимости местный бренд Murmurizm. Правда, потом она уточняет: «Не то чтобы спектакль можно поставить за три рубля. Это обман, на который начинающие часто ведутся, на самом деле нужно платить еще за монтаж и проведение на площадке, дизайн, да и труд команды, по-хорошему, должен быть оплачен».

Но вот что важно: все эти спектакли, скорее, именно инди, не панк. Я не видела своими глазами, как возникал новый театр на рубеже 90-х и 2000-х, но наслышана: пол в подвалах своими руками, ночные дежурства. Сейчас почти все яркие новые проекты появляются при институциях. Их поддерживают кураторы — иногда того же поколения, что художники, а иногда как раз те, кто сформировал предыдущую волну. В Москве это, например, Елена Ковальская и «Резиденция Blackbox» в ЦИМе, Всеволод Лисовский и его мигрирующий ЦТИ «Трансформатор», Борис Юхананов и коммерческая «Мастерская индивидуальной режиссуры» при Электротеатре, Анастасия Прошутинская и зиловские резиденции для молодых хореографов, в Питере в последний год — фестиваль «Точка доступа». Все они пускают в индустрию людей, которых не приняло бы консервативное образование или которые, может, и сами решили держаться от него подальше.

«Мам, привет»

Вообще необразованность — это и минус: это же отсутствие ремесла. Говорю сама изнутри этой волны, которая превращает просто пишущих людей в создателей театра: я год работала в ЦИМе над спектаклями Locker Room Talk и «Кариес капитализма». Пока нужно было приносить идеи и придумывать структуры, все шло хорошо. А вот с репетициями, разводкой на сцене, да даже с тем, чтобы собрать сценарий, который будет похож на сценарий, а не на статью, мне одной, без соавторок, было бы не справиться. Возможно, тренд на горизонтальные команды растет не только из новых этических позиций, но и из страха: вместе правда спокойнее, и что не умеет один, то умеет другая.

Впрочем, про необразованность нужно уточнить: да, театральных дипломов у многих нет, но среда пропитана какими-то спонтанными и сложными знаниями. Некоторые отучились за границей: кто-то на целых магистерских программах, кто-то на кратких интенсивах. «Мы получали эти практики, которые наследуют американский танец постмодерн, из рук в руки», — рассказывают в «Сдвиге». «На встречи приходят и независимые арт-работники, и профессура РГИСИ, и люди из государственных театров, и зрители», — говорит Ваня Демидкин, который с начала сезона ведет ридинг-группу с симпатичнейшим названием «Меньше слез». Читают Жака Рансьера, который в 90-е придумал, что зрителям необязательно участвовать в спектакле, чтобы быть активными, можно просто смотреть его критически; Ги Дебора, который в 60-е с друзьями-ситуационистами бродил по французским городам, одновременно наблюдая и взрывая спектакль повседневности вокруг; Леви Брайанта, которого только-только издали на русском и который рассуждает о свободе вещей от людей. Но все эти сложные тексты на самом деле становятся поводом для живой человеческой встречи.

«Я часто чувствую интеллектуальное одиночество и воспринимаю ридинг-группу как предложение стать друзьями», — признается Демидкин. Дружба, точнее дружеское знакомство, определяет и подкаст, который он запустил летом с «Точкой доступа». Разговаривали с новой волной питерского независимого театра: Артемом Томиловым из «Перфобуфета», продюсеркой Марией Слоевой, феминистским театром Maailmanloppu. А следующий выпуск будет уже с Юлией Клейман, которая курирует образовательную программу «Точки доступа» — как раз ту, которая пускает в индустрию вроде бы непрофессионалов.

«Груз 300»

К слову, подкаст Демидкина называется «Против тяьтра». Насколько это серьезно? Не думаю, что появление даже самых странных спектаклей может действительно убить тот театр, который всем более привычен. В лучшем случае он под их влиянием изменится — будут большие умелые режиссеры по-прежнему ставить большие отточенные работы на сценах, но, может, в них заговорят о чем-то новом или по-новому, вроде как в «Зарнице» Юрия Квятковского. В худшем — останется как есть — «тяьтром».

В конце нужно бы вспомнить, что те, о ком я пишу здесь и в других текстах для The Village, — это удивительное исключение из чудовищного общего застоя. И держится это исключение часто на энтузиазме — в ситуации микробюджетов, микрогонораров, а то и вообще инвестиций из своего кармана. К такой независимости можно испытывать романтические чувства, но вообще-то малооплачиваемая и очень объемная работа — это проблема. В предыдущий раз было проще: были яркие режиссеры-лидеры, которые постепенно, один за другим, возглавили большие площадки. А теперь художники мечтают о горизонтальности и даже немного боятся власти. Их не поставишь руководить каким-нибудь репертуарным театром, если только не изменить его устройство полностью. В принципе, почему бы и не изменить? Но пока появляются и новые структуры, которые больше открыты необычному менеджменту: фонд V-A-C, Союз независимых театров на только открывшейся площадке «8/3», тот же «Сдвиг».

«Мы стараемся почаще собираться вместе и постоянно спорим. Один предлагает идею, заражает ей, другие отвечают», — пытается объяснить мне команда «Сдвига», как устроена ее работа. И вдруг кто-то произносит самую, кажется, точную фразу: «Но есть вещи, которые мы всегда делаем совместно: уборка и планы на сезон». Вот это про политическую утопию нового театра, если очень коротко.


Фотографии: обложка, 1 — Ксюша Бабушкина, 2 — «Театр взаимных действий», 3 — «Мам, привет», 4 — Наталья Буданцева