Что произошло с Валерией Гай Германикой? Режиссер (феминитивы она не признает: «Не люблю все эти игры со словами и терминами нового времени») важнейшего русского фильма нулевых «Все умрут, а я останусь» и скандального сериала «Школа» куда-то пропала. Так, по крайней мере, казалось. Потому что после картины «Да и да» поклонникам кинематографа Германики было нечего обсуждать.

Тем временем самая известная выпускница сложной документальной школы Разбежкиной и любимица Константина Эрнста выпустила мини-фильм для собачьего корма Pedigree, сняла не очень удачный сериал о рэперах «Бонус»,  клип для ставшей государственницей Дианы Арбениной, дала интервью о том, что «любая власть — от Бога», и стала ведущей ютьюб-канала с беседами о религии. Параллельно таблоиды писали о ее новом муже, третьей беременности и перепалке с журналистами на пресс-конференции «Кинотавра-2019». На нем и состоялась премьера долго и мучительно снимавшегося фильма Германики «Мысленный волк».

В общем, Германика продолжает быть Германикой. Перед выходом «Мысленного волка» в прокат (17 октября) The Village поговорил с режиссером о новом фильме, беременности (интервью проходило на девятом месяце), «Джокере» и о том, почему она не хочет уезжать из страны.

Интервью: Эдуард Голубев

— Вы режиссер или режиссерка?

— Я — режиссер. Я вообще не люблю все эти игры со словами и терминами нового времени.

— А как относитесь к феминизму?

— Никак. Мне это совсем неинтересно. Просто людям надо чем-то заниматься, вот и придумывают. Вообще общество одичало. Особенно женщины дичают без мужчин, становятся лесбиянками…

— Я увидел в «Мысленном волке» противостояние не женщин, а старой и новой России, которая движется непонятно куда.

— Для меня уже не существует такой категории, как «непонятно куда». Поэтому в фильм я закладывала иное. А то, что кино про Россию… Сейчас очень политизированное время. Мы живем в эпоху поворотных событий, поэтому любой более-менее осмысленный контент можно привязать к политике.

Я живу в центре Москвы. У меня есть собака старая — ей 12 лет. Она болеет, и я вожу ее в дорогую клинику тоже в центре Москвы уже две недели, а ей никак не могут поставить диагноз! Если у нас в стране собак не могут лечить, то обо всем остальном я даже говорить не буду. Вот так мы и живем! Мне говорят: «У него что-то с желудком». Так а что с желудком? Они берут у меня по 20 тысяч в день за диагностику. И я понимаю: если в центре Москвы в XXI веке не хватает данных, чтобы понять, что у собаки с желудком, это полная херня. Значит, мы не можем людей лечить и вообще ничего не можем.


Я ведь себя постоянно сравниваю с Достоевским, с Толстым. Я их понимаю. И не говорю, что моя величина в мире достигнет их уровня


— Премьера фильма прошла на «Кинотавре», а после была пресс-конференция… И это был какой-то фестиваль плохих вопросов. Как вы себя тогда ощущали?

— Я знала, куда шла. Потому что вся эта сельская дискотека полупьяных людей, которые приходят в шортах и летних платьях, мешает думать. Они приехали отдыхать, иногда смотреть кино, но чаще плавать в море и бухать. Это объективно. А я им зачем-то вывалила философский толк. И вот люди офигели с похмелья, пришли в чем были и спрашивают что могут.

Со мной была подруга, которая ездит на конгрессы. Она оделась серьезно и просто обалдела от всего этого. А я ей после и говорю: «Вот, смотри! Вот это — цвет индустрии!» Поэтому, поняв, что отвечать на всю эту чушь серьезно — значит выглядеть недостойно, я выбрала тактику нападения и отвечала так, как меня спрашивали. Как говорил Ландау: «Из ничего ничего и проистекает».

— Возвращаясь к фильму. Мысленный волк — это худшее, что есть в человеке и что от тебя никогда не уйдет. Я правильно понимаю этот термин?

— С богословской точки зрения это грань, которую нельзя в себе принять. То есть несмирение тебя перед грехом им и является. Для меня это серьезный философский конструкт. Я читала Иоанна Златоуста, Августина Блаженного. И это все так сложно. Я еле-еле иногда через это продираюсь. Но тот кубик Рубика, который я создала в «Волке», мне понятен.

— Зачем вы показали волка, причем с такой ужасной графикой? Почему нельзя было оставить его за кадром? Так ведь гораздо страшнее.

— Убрать его мне было как бритвой по горлу. У нас была версия монтажа, в которой мы его не показывали. Ваня Лебедев настаивал, чтобы она стала финальной. А я столько денег на эту графику потратила! Мне этого волка делали так долго. Да, он получился не таким, как я хотела. Но я заплатила за него миллионы рублей! Такая херовая графика — и так дорого стоила. Поэтому пусть она войдет в анналы истории херового российского CGI. Ты это напечатай все, потому что я правда со слезами подписывала акт приема-сдачи. И я не буду называть эту фирму даже — пусть люди титры до конца досмотрят.

— Вам вообще понравились какие-то фильмы за последнее время?

— «На границе миров» — прошлогодний лауреат «Особого взгляда» в Каннах. Это отвратительный фильм, который смотреть невозможно. Но он меня поразил всей этой эстетикой, и я прям втянулась. А второй — тизер «Джокера». Я делала большие ставки на Хоакина Феникса, хотела его снимать у себя. И сейчас я вообще планирую снимать иностранных актеров. И вот этот тизер — то, чем должно быть кино. Остальное — просто пыль.

Я живу в стране халтурщиков и, как эти нищие дети, смотрю в окно, скребусь, когда вижу подобные произведения, которые могут поразить одним тизером. Потому что в России кинематограф — одно из самых халтурных направлений. Ты приходишь на площадку, а там, помимо пяти профессионалов, вся остальная группа — это люди, которые просто не нашли себя в жизни. Я недавно ехала мимо Печатникова переулка. Стоят киношники. Дождь, Москва, осень. Они стоят под дождем, сгорбившись, прислонившись к стене, едят кинокорм. Как рабы подземелья. Какое тут искусство? Это просто мрак.

— Тогда почему вы не уезжаете?

— Я веду переговоры! Но в пределах своей квартиры я чувствую себя комфортно. Другое дело, что есть люди, которые встроились в систему, а есть те, кто нет. Вот мы сидим сейчас в этом ресторане (встреча проходила в ресторане Sempre. — Прим. ред.), а 20 миллионов человек голодают. Они живут за чертой бедности, и их все больше. Понимаешь? Тебя может не устраивать личное положение, но вот за соседним столиком сидят мужчины из Совета Федерации, и они правят миром. Поэтому можно встроиться в систему, закрыть глаза и получать удовольствие. А я не могу, потому что испытываю эмпатию. Если не к людям, то к ситуации.


Я не могу противиться беременности еще и в силу религиозных убеждений


И то, что с кино происходит, да, больно. Потому что пока ты не встроен в систему, не сможешь постоянно получать деньги. Но уехать навсегда — это страшно. Я пока еще ищу возможность помочь стране в этот переломный период.

— Вы говорите об этом уже второй раз. Что переломного в России сегодня?

— В накале настроений граждан. В этом контрасте. Потому что позиция стала модной. Это возводится в тренд. Люди хотят отстаивать свою жизнь. Даже в воздухе витает предвкушение изменений… Это как дождь, который принесет всем нам выдох.

— А вот светлая Россия будущего…

— Я в это не верю! (Смеется.) У меня депрессивное сознание — я ведь режиссер.

— Вы считаете свое творчество диалогом с богом?

— Конечно! Я ведь себя постоянно сравниваю с Достоевским, с Толстым. Я их понимаю. И не говорю, что моя величина в мире достигнет их уровня. У этих авторов разговор с ним очевиден. Иногда они забывают о Боге, но все равно к нему возвращаются. И это разговор, конечно, об одиночестве. Я вот не смотрела еще «Джокера», но понимаю, о чем он…

— О злом одиночестве.

— Да, о злом одиночестве. Мой фильм «Все умрут, а я останусь» о таком же злом одиночестве. И такое состояние испытывает человек без связи с Богом. Это можно сразу не понять в жизни или понять слишком поздно, но понимание придет. Поэтому все, что талантливо, все, что вызывает слезы или офигевание, — это все про разговор человека с Богом.


Мой новый фильм делала лишь я и моя семья. И все. Никаких посторонних


— У вас были творческие провалы?

— И неоднократно. В такие моменты я себя херово чувствую. Хочу умереть. (Смеется.) Я «Кинотавр» пережила с трудом. Меня спасает муж, который мне все время напоминает, что не стоит нервничать из-за этого. Но я все равно страдаю, могу даже попасть в больницу. И все равно стараюсь находить вдохновение для нового проекта. Я каждый раз говорю, что лучший фильм у меня впереди.

— Так Кубрик считал, когда готовился к «Наполеону». В итоге умер и не снял.

— Ну, у меня уже следующий фильм на монтаже находится. И я его очень люблю. Он про мой переломный период.

— А о чем он?

— О человеке и времени.

— Вы находитесь на последнем сроке беременности, ждете третьего ребенка. Какие у вас отношения с беременностью?

— Вообще не патетические. Я вижу, как матери прям воспевают свою матку в инстаграмах. Особенно актрисы, которые после 30 родили. Я к размножению нормально отношусь. Во-первых, это естественно. Во-вторых, я расширяю свою стаю. Потому что моя стая — это мои единомышленники. Я не люблю чужаков, приемлю только как христианин — на расстоянии. А моя стая, она… У нас будто общая нервная система, дух и настроение. Мой новый фильм делала лишь я и моя семья. И все. Никаких посторонних. Мы снимали его в Италии, в Греции, в Москве. Муж, дети и даже мой папа, которому 90 лет. Ими я могу управлять куда лучше, чем сбродом этих постановщиков.

С другой стороны, когда ты счастлив, ты живешь в гармонии. Вот мне Бог дал мужа прекрасного. И у нас любовь. Но жить для себя, своих удовольствий — это неправильно. За такое ты платишь потом страшную цену. Поэтому я не могу противиться беременности еще и в силу религиозных убеждений. Останавливать естественный процесс перед Богом нельзя, потому что он тебе ведь дал возможность…

Слушай, ты ведь знаешь, как жизнь кончается у светских людей. Да и как вообще кончается. Это может быть очень страшная картина одиночества и уродства. Прям как в этом тизере «Джокера».

— Но вот у вас скоро премьера в «Октябре». Придут люди. Они ведь тоже, получается, чужаки?

— Если они меня поняли — они мне не чужаки, а практически родные люди. «Мысленный волк» вообще не развлекательное кино, поэтому я хочу оказаться услышанной. Когда этого не происходит, я болею. Мне реально очень хреново. Иначе я с ума схожу от одиночества, как собака в депрессии, когда хозяин улетел, а она осталась одна и ждет. Это очень страшно.

Хотя мне вот пишут иногда и говорят, что поняли. А я вижу, что они неискреннее говорят. И это все для того, чтобы приобщиться к чему-то таинственному. Но я-то знаю! А вот даже когда человек находится с собой в диалоге и думает — очень круто. Тогда он становится своим. Поэтому да, мне это очень важно.

Московская премьера «Мысленного волка» состоится 11 октября в кинотеатре «Каро 11 Октябрь». Билеты можно купить здесь.


Обложка: Leos Film