Тысячам врачей пришлось быстро становиться инфекционистами и вирусологами, хотя еще недавно они занимались проблемами совсем другого рода. Поговорили с врачами из разных сфер о том, как они переучивались для новой работы, скучают ли они по прежним делам, куда делись их бывшие пациенты и каково это лечить коллег.

Текст

Алена Дергачева, Юля Рузманова, Андрей Яковлев

Алиса Кокорина

Медсестра в терапевтическом отделении

В Национальном медицинском исследовательском центре оториноларингологии


До пандемии — сомнолог-технолог

Первой моей реакцией на пандемию был страх, потому, что я не знала, чего ждать. Я поняла, что в любом случае буду работать с этими пациентами, потому что хочу. Мне очень важно было подписаться под этим. Соответственно, когда только узнала про ковид, я спросила, какие документы нужно подать, чтобы в этом участвовать. Можно сказать, что мы на добровольных основах.

Нашу больницу перепрофилировали, вообще, это был лорцентр. Я сомнолог-технолог, то есть работаю с оборудованием — непосредственно с иголками и с перевязками дела не имела. Я тот человек, который смотрит, как люди спят, следит за их дыханием, ЭКГ и еще очень много чем. Работаю я чуть меньше, чем полгода, пришла осенью на стажировку и осталась. Сейчас новых пациентов к нам в сомнологию не поступает. Но патологиями дыхательной и сердечно-сосудистой систем занимаются другие врачи — терапевты и кардиологи, — поэтому пациенты не остались без присмотра.

Перед перепрофилированием нам читали что-то вроде лекции, показывали видео по тому, как надо себя вести в «красной» зоне, как надевать костюмы, снимать респираторы и так далее, плюс ко всему было дополнительное дистанционное обучение на сайте. Сейчас все медики проходят этот курс, насколько я знаю.

Мы неделю отработали, живя прям в больнице, потом нас поселили в гостиницу рядом. Я работаю по графику 6/24, но могут вызвать дополнительно в приемные дни.

В нашем отделении терапии лежат обычно до 35 человек, на них нас две медсестры. Соответственно, за шесть часов обычно в наши обязанности входит раздать таблетки всем пациентам, к каждому подойти, поставить капельницы. За одну смену это может быть две капельницы, потому что пациенты тяжелые, даже в терапии. Мы привозим еду. Некоторых пациентов надо кормить. Есть старые, есть тяжелые люди, которых приходится заставлять есть, потому что, когда люди болеют, они не могут есть, особенно на фоне антибиотикотерапии. Кроме кормежки пациентов, на мне сбор всех анализов, постановка ЭКГ, транспортировка больных по больнице на исследования. Потом сбор мусора и уборка горизонтальных поверхностей, регулярное мытье всего отделения, включая палаты и этажи. И еще регулярный мониторинг температуры. Еще мы проверяем списки назначения препаратов, потому что назначения постоянно меняются: кому-то лучше, кому-то плохеет. Дают «Плаквенил» с «Амоксициллином». Но я читала, что это не очень хорошая история. Лечим так, потому что, насколько я понимаю, пока что больше нечем.

Когда к нам поступали первые пациенты, за приемную ночь мы приняли более 100 человек. И из них значительная часть была медицинского персонала: терапевты, водители скорой медицинской помощи, фельдшеры. На самом деле доктора — довольно хорошие пациенты, потому что они знают, что нельзя сдаваться. Первое время было очень тяжело и страшно, до каких-то, наверное, ненормальных состояний. Потому что я видела, что происходит с медицинским персоналом, я видела, как они болеют. И отвечая на вопрос, страшнее ли это, чем грипп... Ну, это намного страшнее, чем грипп. Это очевидно более контагиозно. Это намного тяжелее протекает. Мне было страшно от их количества. Я не вижу никаких корреляций тяжести протекания болезни ни с полом, ни с возрастом.


Доктора — довольно хорошие пациенты, потому что они знают, что нельзя сдаваться

Сейчас мне очень сильно повысили зарплату, я получаю очень много денег. Я не хочу говорить сумму, мне кажется, это не этично, но она даже больше, чем в десять раз, по сравнению с тем, что я получала. То есть все выплаты за вредность и за ночную работу я получаю сполна. Я рада, что это так, потому что в регионах все обстоит иначе.

Раньше я работала на полставки, и, получается, у меня было шесть ночных дежурств в месяц по 12 часов. Я получала порядка 15 тысяч рублей за это. Как бы это не огромные деньги, естественно, ну, зарплата какая есть. Мне было не тяжело, в принципе, привычен такой нагрузочный режим на фоне учебы в медицинском.

У нас есть экипировка вся полностью. Честно говоря, я смотрела на чужие фотографии в интернете и думала, что люди преувеличивают и со мной так не будет. Но на самом деле маски, респираторы и очки — все очень сильно давит, остаются следы на коже, которые не проходят. Я мажу на себя очень много кремов и делаю кучу масок, но это не очень помогает. Когда я оделась в костюм, было настолько жарко, что мне поплохело. На одной смене чуть не упала в обморок. Я начала падать, но по стеночке дошла до блока переодеваться. Благо смена уже заканчивалась. Все вегетативные дела надо делать перед работой, потому что ничего нельзя делать в костюме: ни почесаться, ни попить, ни в туалет сходить. На это нет времени. Плюс мы находимся в «грязной» зоне все рабочее время. А в «грязной» зоне ты не можешь снять с себя респиратор. Некоторые коллеги не носят подгузники, видимо, потому что шесть часов могут терпеть. Другие коллеги ходят всю смену в подгузниках.

Я однозначно очень скучаю по прежней работе технологом, потому что это качественно другой уровень взаимодействия с пациентами, это другой режим, спокойный и размеренный. Там не менее тяжелые пациенты встречаются, много депрессивных и агрессивных. Но с ними мне нравилось, что я могла больше повлиять на их состояния через более тесный контакт.

Работа в эпидемической обстановке — опыт, который редко можно получить. Мне нравится режим, в котором я живу, хотя это просто невозможно тяжело, и я очень хочу отдохнуть, понадобится большое количество времени, чтобы прийти в себя и поправить свое здоровье.

Катя

Ведет прием пациентов с признаками ОРВИ (название поликлиники попросила не указывать)


До пандемии — ординатор-рентгенолог

Поликлиника работает в особом режиме. Плановый прием отменен. Несмотря на это, в поликлинике все равно есть дежурные. Для больных с температурой отдельный вход в здание. На общем входе всех спрашивают цель визита, меряют бесконтактно температуру и уточняют про признаки ОРВИ. Если есть температура или ОРВИ, вы отправляетесь в специальный кабинет. В нем я как раз и веду прием.

Все мои пациенты приходят потому, что не смогли дозвониться до больницы, либо звонили не туда, либо вообще не знали, что можно вызвать врача домой. Клиническая картина у всех разная. Некоторые один раз чихнули и уже испугались, а некоторые реально приходят с температурой 39. Потом выясняется, что у них вирусная пневмония средней степени тяжести. Моя задача — провести осмотр, поставить диагноз и назначить лечение. Но вначале я собираю анамнез, записываю всех совместно проживающих — в этот же день к ним на дом приедет медсестра с постановлением о карантине. Затем заполняю бумажку и беру мазок.

Пациентов, верящих в теории заговоров, становится все больше — это уже похоже на тенденцию. Но основная масса людей все-таки нормальные. Некоторые меня зацепили. Вечером открываю карту и смотрю, подтвердили ли у этих людей вирус или пневмонию. Переживаю за них больше, чем за себя.

Сейчас почти все люди в стрессе, особенно те, которые сидят дома и смотрят телевизор. Бывает, что у людей поднимается температура из-за сильных нервных переживаний. Многие пациенты гипермнительны. Наслушаются новостей, придумывают себе симптомы и подгоняют их под страшные заболевания. Поэтому будьте спокойными. Многие пациенты не согласны с постановлением о самоизоляции. Они кричат, скандалят, говорят, что им нельзя терять работу. Один мужчина пришел к нам, потому что плохо себя чувствовал, у него поднялась температура. Я дала ему постановление, он позвонил жене, а та, как узнала, начала кричать матом — я слышала по телефону. «Больше домой не приходи, я тебя не пущу, живи где хочешь. Ты нас всех подставляешь, что, ты не мог дома полечиться, зачем ты туда пошел?» Из-за такого отношения многие заболевшие занимаются самолечением и не обращаются к врачам. Часто из-за этого легкая форма заболевания переходит в более тяжелую. Плюс везде ходит и заражает других.

Недавно ко мне пришла молодая женщина в слезах. Она боялась прикасаться к любой поверхности, даже подходить к чему-либо близко, просто стояла в углу. Когда она узнала, что ей две недели надо будет сидеть дома, пришла в полный ужас и начала реветь. Многие прямо в регистратуре начинают орать, достают камеры, диктофоны. Угрожают, что пожалуются в Роспотребнадзор. Я хочу попросить людей адекватно реагировать на действия врача. Вас записали на КТ на четыре утра не потому, что нам скучно, а потому, что все центры загружены.

Иногда за всю смену у меня несколько человек, а иногда пациенты идут потоком с утра до вечера. При этом на одного пациента всегда уходит больше 40 минут, большая часть которых — оформление документов. Если людей мало, меня могут отправить на вызовы по домам, которых всегда огромное количество. Для таких поездок использую специальный тариф Medic в «Яндекс.Такси». Заказывать машину по этому тарифу могут только врачи, которые ездят на вызовы с восьми утра и до шести часов вечера. Внутри задние сиденья отгорожены пластиковым щитом от водителя. Деньги платить не надо.


Я хочу попросить людей адекватно реагировать на действия врача. Вас записали на КТ на четыре утра не потому, что нам скучно, а потому, что все центры загружены

После смены я очень уставшая еду домой. Первым делом сразу иду в ванную. Она как фильтр-бокс, где я смываю все, с чем пришла. После ванной готовлю ужин и засыпаю под какой-нибудь фильм. С людьми вне работы практически не общаюсь — стараюсь максимально изолироваться. Я же в любой момент могу подцепить заразу. Родителей не видела порядка двух месяцев — уже скучаю по ним. Некоторые больницы предоставляют своим сотрудникам гостиницы на время работы, чтобы не подвергать риску их родителей и родственников.

Мне нравится ощущение, что мы на работе как на фронте. Чувство, что ты делаешь большое дело и вносишь вклад в борьбу, — бесценно. И я готова к опасности. К каждому пациенту я отношусь как к потенциально опасному для меня. У каждого из них может быть коронавирус. Если они пришли до того, как сдавали мазок, при общении и контакте я всегда соблюдаю технику безопасности. Я всегда сижу в двух масках. И неправда, когда говорят, что в маске нечем дышать — всегда есть чем. Правда, у меня за ушами образовались мозоли, но это не страшно, по сравнению с вирусом. У меня под рукой всегда стоят антисептики. Обрабатываю и руки, и дверные ручки, и все-все-все. Маски и перчатки меняю несколько раз в день. Вообще ситуация со средствами защиты сильно изменилась. Сначала одноразовые халаты приходилось растягивать на несколько дней, а теперь, когда вирус подтверждается чуть ли не у каждого второго пациента, а мы контактируем с ними фактически лицом к лицу, с защитой проблем нет.

Вообще, я ординатор-рентгенолог. В поликлинику устроилась лишь на время карантина, потому что там еще в марте призвали помочь. Я бы не смогла сидеть дома, зная, какая сейчас нагрузка на врачей. Я бы не простила себя, если бы осталась в стороне. Честно говоря, было страшно. Не столько заболеть, сколько ошибаться. Ошибаться на такой работе нельзя: ошибка может очень дорого стоить…

Коллег-ординаторов откликнулось много. График работы у меня сейчас пять дней в неделю, зарплата — около 90 тысяч рублей. В целом, сколько мне заплатят, совсем непонятно. Когда поликлиника вернется к обычной работе, мой договор будет недействителен. По окончании контракта я вернусь на учебу, в июне у меня госы.

Недавно нам предложили продлить контракт на месяц, а у меня госы. Если я завалю экзамены, то два последних года просто уйдут впустую. Но, с другой стороны, уходить из этого эпицентра не хочется, потому что я все-таки в какой-то степени разгружаю врачей. Без меня им будет тяжелее, хотя, казалось бы, куда уж тяжелее.

Анонимно

Палатный врач в федеральной клинике, перепрофилированной под коронавирус


До пандемии — врач-уролог

Наш центр перепрофилировали под COVID-19 не полностью, а частично. Нужно учитывать, что в наш инфекционный корпус запихнули врачей разных специальностей. У большинства пациентов с коронавирусом есть сопутствующие патологии, требующие специализированного лечения.

Я уролог и поэтому, например, могу вести пациента с пневмонией и мочекаменной болезнью. В нерабочее время меня могут позвать, чтобы я его проконсультировал, если нужно — даже провожу операции. Это происходит редко, но такое бывает. Все наши профильные врачи очень рады, когда им выпадает шанс кого-то полечить по их направлению: они скучают по своей работе.

Сам я работаю со случаями средней степени тяжести. Это не пациенты на ИВЛ — такие случаи считаются уже даже не тяжелыми, а критическими. Такие пациенты есть, и ситуация, как мы видим, ухудшается. Почему-то в СМИ пишут, что молодым бояться нечего, но молодые тоже тяжело переносят эту болезнь: у нас есть пациенты на вентиляции легких от 20 до 30 лет.

График — сутки через двое. Всего у нас на отделение четыре врача. Если я принимаю смену в 08:00, я приезжаю в корпус в 07:00, получаю одноразовую форму и иду переодеваться. Заходят в «красную» зону все примерно в одно время, поэтому часто скапливается очередь.


Я ни с кем из родных и близких не контактирую и просто два дня сижу в номере

Первые три часа обхода для меня проходят незаметно. Единственное, из-за защиты страдает боковое зрение — надо все время поворачивать голову. А вот через три часа уже начинается дискомфорт: переносица и скулы болят, отекают, респиратор раздражает. Жарко именно в нашей модели костюмов первые пару часов, потом все приходит в норму. Сложности есть из-за очков. Защитные приходится надевать сверху своих, из-за этого оправа давит на лицо, становится больно. Нам за день сказали перейти на линзы, но я никогда их не носил и не успел подготовиться.

У нас федеральный госпиталь, и нет никаких сбоев с закупками и выплатами. Мы общаемся с коллегами из других центров, и там есть проблемы: не хватает защиты, из-за чего в «красной» зоне приходится проводить по 12 часов, а это же нереально. Я не представляю, что у них происходит с лицами. Сам респиратор спустя семь часов становится бесполезным, его можно спокойно снимать и ходить без него. У наших сотрудников каждую неделю берут мазки, причем уже были случаи, когда у врачей подтверждался коронавирус, но в основном все переносили его в легкой форме.

Первый день после смены я приезжаю в гостиницу и просто сплю, второй день уже попроще, его я посвящаю общению. Мне тяжело в изоляции, но я бы не сказал пока, что очень. Я ни с кем из родных и близких не контактирую и просто два дня сижу в номере. Это сейчас необходимая мера, чтобы не ездить постоянно по городу, чтобы не заразить вдруг кого-то у себя дома. Все это неприятно в какой-то степени, некомфортно, но я пока не скажу, что устал так, что сейчас упаду и больше не встану. Но нынешняя работа по сложности все равно несравнима с обычным режимом.

София Меньшикова

Врач в частной клинике «К31 Сити», перепрофилированной под Covid-19


До пандемии — онколог-химиотерапевт

До последнего была уверена, что онкологов не тронут, особенно химиотерапевтов, так как наших больных нельзя оставлять без лечения, для многих это критично.

Я работаю в частной клинике «К31 Сити». У нее два филиала: стационар и строящийся онкологический центр. Сначала руководство не планировало отдавать под коронавирус оба филиала. Но скоро стало известно, что под ковид пойдет все. Сотрудникам предложили три варианта: остаться, уйти совсем или пойти работать в государственную больницу, с которой договорилась наша администрация. Туда перешла часть персонала и наши пациенты. Но я осталась работать с коронавирусом — мне был интересен новый опыт, тем более, у меня не было сомнений, что мне не понравится работать в государственной больнице даже временно.

В новом здании спешно закончили ремонт: достроили шлюзы, разделили корпус на «красную» и «зеленую» зоны. В нашей клинике есть все нужные препараты и средства защиты и четкие протоколы лечения коронавируса. У нас много сотрудников, которые следят за безопасностью, помогают врачам одеваться и работать с документами. Переобучали нас инфекционисты и пульмонологи — давали свои подробные инструкции. Но лично у меня пока совсем небольшой опыт работы с COVID-19, чтобы я могла оценить, насколько этот вирус тяжелый.

Условия работы у нас лучше, чем у многих сейчас: нас хорошо кормят, возят на работу и с работы. Наше приемное отделение такое модное, светлое, с ресепшен, все сотрудники клиники в защите. А тут приезжают врачи скорой помощи в своих простых синих спецовках, максимум в масочках. На это больно смотреть. Это не укладывается в голове — дикий контраст.

Нас очень поддерживают наши бывшие пациенты, которые подписаны на нас в соцсетях. В клинику от них приходят подарки: кофе в капсулах, вкусности. Кто-то из них даже просто скидывал деньги, чтобы доктора могли покупать пластырь от мозолей и патчи. Это было приятно, не потому, что нам не на что купить патчи, а просто мы узнали, что есть люди, которые хотят помочь.


Мои онкологические пациенты были настроены на долгое сотрудничество. Они прилагали усилия, чтобы попасть именно ко мне. Здесь же больные попадают к тебе совершенно случайно

Сейчас я прихожу к восьми утра, пролистываю истории больных, переодеваюсь, захожу в «красную» зону, обхожу палаты, собираю жалобы, делаю назначения, корректирую лечение. Поговорить нужно с каждым больным. Всего у нас четыре терапевтических отделения примерно на 250 мест. Все места в больнице заполнились за четыре дня. В наше отделение разом поступили 60 человек, а всего в нем 64 койки и четыре врача. Бывает, что рук не хватает и работать очень тяжело. И я дико скучаю по прежней работе, я ее очень любила.

Мои онкологические пациенты были настроены на долгое сотрудничество. Они прилагали усилия, чтобы попасть именно ко мне. Здесь же больные попадают к тебе совершенно случайно. Новые пациенты астеничные, психологически чувствуют себя плохо. У нас в штате два психиатра, которые согласны, что больные коронавирусом часто не дают себе отчета в том, что происходит. Я, например, сталкивалась с открытой агрессией и несколько раз была уверена, что мне могут навредить. Пациенты видят меня только в полной защите, я для них стенка, поэтому я понимаю негативную реакцию.

В защите некомфортно, жарко, сложно дышать. Я страдаю головной болью, после четырех часов в «красной» зоне каждая складочка этой защиты на меня давит и сводит с ума, я становлюсь из-за этого непродуктивной. Когда планировали график на май, получилось, что каждый врач будет вырабатывать полторы ставки. Понимаю, что другого выхода нет, нет кадрового резерва и что мне все оплатят, с этим у нас проблем нет. Но, по ощущениям, у меня просто нет внутреннего ресурса, чтобы столько работать.

Я резко потеряла вес, перестала спать, чувствую себя постоянно уставшей и разбитой. Приезжала в гостиницу, всю ночь не могла заснуть и ехала обратно в клинику. Когда я обсуждала эту проблему с нашими психиатрами, они сказали наладить режим дня, например заниматься спортом. Но о чем вообще речь? Попросила выписать мне таблеток. Теперь принимаю их, чтобы отдыхать.

Муж работает удаленно, держит домашнюю оборону. Честно говоря, я в таком состоянии, что у меня иногда в конце дня нет сил позвонить своим близким, хотя я очень скучаю. Когда получила свой первый отрицательный мазок, не выдержала и поехала к ним в гости. Сидела дома в медицинской маске.

Мысль, что пора все это заканчивать, появляется в конце каждого рабочего дня. Но пока у меня еще остались силы. Я себя успокаиваю тем, что в любой момент, когда пойму, что запредельно устала и не справляюсь, могу уйти, как бы это не по-геройски ни звучало.


обложка: Сандурская Софья/Агентство «Москва»